batowem (batowem) wrote in balta_ua,
batowem
batowem
balta_ua

Categories:

Из воспоминаний Аллы Александровны Смирновой

Мой первый педагогический опыт

Мне было очень скучно сидеть дома, и однажды я попросила маму, чтобы она мне разрешила ходить в школу: ведь мне было уже почти шесть лет, я знала все буквы и умела читать.
А в школе мне было очень интересно! Класс такой длинный-длинный, в нем два ряда парт, на стене висят две доски, посредине стоит учительский стол. Я уже говорила, что в земской школе было четыре отделения, то есть класса. А делили их так: одному учителю первый и третий, а другому – второй и четвертый. Всего в школе училось человек тридцать-сорок. Парты были длинными, на них сидело по четыре человека. Я, дочка учительницы, была для школьников, как будто живая кукла – во все глаза на меня глядели! Кстати, наши ребята в школе никогда не дрались.

Школа была русскоязычная. Дети, которые в нее поступали, в большинстве своем были украинцами и молдаванами и русского языка не знали совершенно. Когда мама стала учительницей, первой к ней пришла женщина-молдаванка и привела четырех своих детей. Один из ее сыновей, Харитон, был почти взрослым, он знал русский язык и был для нас переводчиком: мать-то по-русски тоже почти не говорила! И вот сын переводит ее слова: «Ты, барыня-учителка, учи моих детей, чтобы они по-русски умели! Ежели не будут тебя слухать, бей их моей рукой, да посильнее! Бей – не жалей: только умнее будут!» И так все родители говорили. Но, конечно, мама моя никого не била, ученики ее очень любили и поэтому всегда слушались.
Был у мамы один ученик постарше, звали его Петр, с маленькими детьми он, видимо, стеснялся заниматься, да, может, и некогда было ему днем учиться, так он один к маме по вечерам приходил, и она с ним бесплатно занималась. Тетрадочки он под пояс прятал, чтобы никто не увидел.


И – удивительно! – все дети очень быстро усваивали русский язык. Кроме того, почти у всех был хороший, разборчивый почерк, они умели быстро считать в уме (был такой специальный урок – устный счет) считались, да и действительно были, образованными людьми. Как эти дети учились, я даже не представляла – дома много по хозяйству работали, на переменках изо всех сил бегали, кричали, играли, но звенел звонок – и в классе только было слышно, как перышки скрипят! Времена меняются – сейчас образованными не называют ни тех, кто окончил девять классов, ни даже тех, кто окончил одиннадцать…

В классе висело очень много наглядных пособий, можно сказать, картин, нарисованных на хорошем картоне, они очень украшали классы. Мне в школе так нравилось! И вот, однажды, мама мне говорит: «Дочка, мне надо съездить в Городскую управу, а ты остаешься за меня. С детьми играть будешь только на переменках, когда дед Василий в звонок позвонит».

Когда мы с мамой вошли в класс, все дети, как обычно, дружно встали. Мама сказала: «Дети! Я сейчас ухожу, за меня останется Алла. Она будет сидеть на моем месте. На доске я написала вам задания. Это будет ваша самостоятельная работа, вы ее должны сделать, и чтобы в классе был порядок и тишина, и все должны слушаться Аллу!»
Я важно села за учительский стол, а стул-то, оказывается, был такой высо-о-о-кий! Дети все сидят тихо, смотрят то на доску, то в тетрадь, пыхтят – решают задачи, никто ни у кого не списывает, дисциплина – лучше быть не может! А мне уже так надоело сидеть неподвижно и молча! Скучно стало! Еле сижу, вот-вот зареву на весь класс. И вдруг – долгожданный, спасительный звонок! Дед Василий даже дверь приоткрыл, и прямо в классе позвонил. Красивый, большой колокольчик, – вот какой чудесный был у нас звонок, и звенел он громко-громко, на всю школу.

Мы все сразу выскочили во двор, и я бегала всю перемену, весело смеялась, и играла в нашем огромном школьном дворе со своими «учениками» в кошки-мышки, в ловитки и в перегонялки. Такие подвижные игры были у нас летом каждую перемену. Зимой на льду замерзшей реки мальчишки любили играть в «свинки». Из дерева делалось нечто, подобное хоккейной клюшке – «герлыга», а мяч был из шерсти. Самозабвенно играли до позднего вечера.

На переменке мне было весело, но через несколько минут позвонил в звонок неумолимый дед Василий – и я снова стала учительницей. Когда моя мама часа через два вернулась, я была просто счастлива! Так с шести лет началась, можно сказать, моя педагогическая деятельность…

До сих пор, как наяву, видится мне наш «школьный» домик в Ананьеве: маленький, уютный, теплый – две комнаты, кухня, коридорчик. Перед крыльцом растут две больших шелковицы, а это очень красивые деревья, и ягоды у них вкусные-превкусные… Мама посадила розы, летом все они в розовых, белых, темно-красных нарядных цветах. Мы, дети, были такие счастливые тогда, мы ведь не осознавали, как нашей маме тяжело… Только когда я стала взрослой, я это поняла.

Моими друзьями были все мамины ученики, да и вся школа. Когда начинались переменки, я старалась всегда быть во дворе, чтобы поиграть с учениками. У меня появились две близкие подруги. Их звали Марийка и Паша. Они обе были молдаванками, но в их семьях по-русски говорили очень хорошо. И они по-русски хорошо говорили. Паша была калекой. С правой стороны спинки у нее был горб. Но она была такая… просто светилась вся… Добрая была, всех жалела.

Перед сочельником (накануне Рождества) детей распускали на каникулы, они длились до Крещения, до шестого января, по новому стилю – до 19-го. В земской школе, кстати, Божий закон не преподавали, но каждый школьный день начинался с молитвы.
Зимние вечера на Украине, когда лежит снег, особенные – тихие, яркие, звездные, все блестит, все сияет, совсем как у Гоголя в его повести «Ночь перед Рождеством». Двор школы был с небольшим уклоном, своего рода горка, и мы с нее катались на санках, как и сейчас дети с горок катаются. В нашем дворе всегда жили большие собаки. Они охраняли сараи, принадлежавшие второй учительнице, Марии Степановне, в которых содержались и коровы, и лошади, и другая живность. У нас-то ничего не было. Эти собаки были нашими большими друзьями – ведь мы им иногда подбрасывали какие-то кусочки, вот они нас и любили.

Когда мы катились с горки, собаки просто с ума сходили от счастья: они лаяли, визжали, прыгали к нам на санки, на руки, радостно бежали рядом… Не знаю, кому было веселее – нам или собакам! Эта первая зима в «маминой» школе до сих пор в моей памяти. И почему-то всегда светила яркая большая луна… Так начался для меня 1914 год.

Наступала весна, и количество учеников с каждым днем уменьшалось: сегодня один не пришел, завтра еще двое не явились на занятия – начинались весенние полевые работы, тяжелый крестьянский труд… Только когда уходил последний ученик, начинались «каникулы» для учителя. Школа закрывалась, делали ремонт, завозили топливо – солому. Работы тоже хватало, но учителя отдыхали, а не сидели в школе, как сейчас бывает, «от сих до сих», как и я в свое время сидела, хоть учеников уже давно не было.

«Извозчик!» – звучало на улицах городов в то время вместо «Такси!», как сейчас. Ездили в ту пору по улицам в бричках и экипажах. Бричка – это обыкновенная телега с сиденьями и скамеечками, а экипаж сверху был закрытым, и проехаться в нем стоило гораздо дороже. Лошади у извозчиков были сытые, толстые.
У нашего соседа была своя бричка, и если нам нужно было ехать в город, мама говорила: « Евграф, мне надо завтра в город!» И мы ехали в «город» – тот же Ананьев, только центр, потому что земская школа стояла на самой окраине города. Тогда названий улиц еще не было, а весь город делился на четыре участка. Мы жили на четвертом участке.

И вот как-то летом мы с мамой в бричке Евграфа поехали в «город», к моей тетке Анне, папиной сестре, которая тоже была учительницей в подготовительном классе гимназии. Там готовили к поступлению в гимназию семилетних детей. В первый класс гимназии нужно было держать экзамен, а в подготовительный принимали без экзаменов.
Мне в подготовительном классе так скучно было! Ведь я почти все, что нам преподавали, уже знала, читать и писать хорошо умела. Одно там меня радовало – необычайно вкусные завтраки. На десять копеек можно было купить бутерброд – два кусочка французской булки, а между ними котлетка или кусок очень хорошей, вкусной колбасы, еще давали сайку и стакан компота. Практически, это был полный обед.

Когда я сдавала экзамен, в комнате сидели начальница гимназии Анна Михайловна, инспектор, учителя. Мне закончили читать задачу по арифметике из задачника Евтушенко, по которому дети учились уже восемьдесят лет, и я сразу поняла, что задачу эту я решу. Да, восемьдесят лет дети учились по одному учебнику, не то что сейчас: каждый год – новая биология, новая химия, новая история России…

В гимназию я, конечно, поступила. Как я любила свою гимназическую форму! Платье зеленого цвета, с крючочками, и черный передничек. У меня каждый раз на душе становилось радостно, когда я надевала эту форму … Чем еще была хороша форма? И богатые, и бедные ее носили, никто не выделялся, и никто друг другу не завидовал. И все студенты и служащие форму носили. У каждого министерства своя форма была.

Город Ананьев был построен помещиками из окружавших его поместий именно для того, чтобы их дети могли учиться в гимназиях – мужской и женской, да чтобы не ездить за каждою мелочью в Одессу или в Херсон. Не зря его «помещичьим» называли. Из крупных предприятий до революции в Ананьеве только спиртовой завод был. А так – только магазины и небольшие мастерские.

Сестра Ира


Нас у мамы было три девочки, я старшая, а первенец у мамы умер младенцем. Восемь лет только и прожила моя мама с отцом… Мою младшую сестренку звали Аза, это папа ей дал такое редкое имя. Наша средняя сестра Ирочка, Ираида, которая родилась в 1909 году, была больная девочка. «Какой удивительно красивый ребенок!» – так до болезни про нее все говорили, да и потом она всегда красивая была, до самой смерти, а прожила она тридцать шесть лет...
Как случилось, что Ирочка заболела? У нас и раньше няня была, она помогала маме, когда родилась Аза. Ирочке в то время два годика было. Однажды эта няня, гуляя с Ирочкой, передала ее на руки знакомой женщине, нашей соседке, которая всегда очень восхищалась ребенком. Хотела та взять Ирочку на плечо, да не рассчитала – ребенок соскользнул, упал сзади ее на деревянный тротуар и сильно ударился об него головой.
Няня принесла ребенка домой, ничего не сказав, но девочка вся горела, у нее сразу же поднялась температура, и она заболела менингитом. Страшная болезнь была, ничем ее не лечили, только Богу молились. Ирочка выжила, но по своему развитию она так и осталась на уровне двухлетнего ребенка. Только через несколько лет мы обо всем узнали.

Кстати, сначала почти ничего не было заметно, она бегала, смеялась, играла, как все дети; а потом все стало ясно. Когда к нам приходили соседки, они только головами качали и сострадательно говорили: «Отдали бы вы ее в больницу какую-нибудь, Раиса Григорьевна!». Но мама этого не сделала. Счастьем было уже то, Ирочка спокойная была. Она сама, с нашей помощью, ходила в туалет на ведерочко, сама кушала, правда, мы после еды лицо и ручки ей сразу же мыли. До сих пор звучат в моих ушах отчаянные мамины слова, сказанные уже в Великую Отечественную войну, когда мама тяжело заболела воспалением легких: «Господи! Только об одном Тебя прошу – дай мне умереть после Ирочки, чтобы не оставить ее на моих детей!»
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments